Профессионально заниматься фотографией начал в 1988 году. С 1989-го — фотокорреспондент агентства Associated Press. Освещал события в горячих точках планеты: Афганистане, Чечне, Ираке, секторе Газа. Его фотоработы публикуют самые престижные мировые издания, такие как Тime, Newsweek, The Herald Tribune. Ефрем Лукацкий говорит: "Я не знаю изданий на мировом рынке, в которых не появлялись бы мои фотографии". Выпустил два фотоальбома. Освещал пять войн, в том числе Афганистан и Ирак, а также ряд революций.
В 2005-м Ефрем Лукацкий номинован на Пулитцеровскую премию, финалист (за освещение войны в Чечне). Он также является автором фотографии, проданной на аукционе "Сотбис". (Деньги были перечислены на счет одного из благотворительных фондов).
Некоторые из его фотографий можно посмотреть на сайте www.efremlukatsky.com

Условия мастер-класа

Продолжительность занятий - 7 часов в течении двух дней
Тема - "Особенности документальной фотографии"
Первое занятие - теория, второе - практическое
Набор в группы на октябрь
Стоимость 980 грн.
Для студентов  - скидка 20%.

Запись по телефону и через интернет:
т. 044-361-76-93, 8097-212-08-19
e-mail: Ця електронна адреса захищена від спам-ботів, Вам потрібно включити JavaScript для перегляду
Ця електронна адреса захищена від спам-ботів, Вам потрібно включити JavaScript для перегляду


Фотограф удачи

Январь 2002 года, Афганистан. Знаменитая Голубая мечеть в Мазари-Шарифе, в которой захоронен Али ибн Абу Талиб - двоюродный брат и зять пророка Мухаммеда, четвертый халиф с 656. Город весь тусклого серого цвета, а голуби здесь белоснежные. Любимую птицу пророка афганцы любят и оберегают. Если голуб сядет на голову, это воспринимается как благословение самого пророка. При входе на территорию архитектурного комплекса надо снять обувь, место считается святым.

Солдатами удачи или «дикими гусями» называют наемников. Эти люди готовы подвергать себя смертельному риску ради денег, а порой – и ради получения больших доз адреналина. Зарплата наемника в Ираке – в три раза больше, чем у обычного солдата армии США, а в Афганистане – в пять раз. Сегодня в одном Ираке востребованы «услуги» свыше 20 000 наемных солдат.
А что может звать на войну, в горячие точки планеты, фотографа – гражданского человека, вооруженного только своей фотокамерой. Поиск истины? Желание помочь слабым? Стремление проинформировать мир об ужасах вооруженных конфликтов? Всем известно, что нередко журналистов убивают первыми, что их похищают, а если не удается быстро получить выкуп – тихо расстреливают.
Каждый день на столичных улицах можно встретить фоторепортера Ефрема Лукацкого, с виду – обычного киевлянина, спешащего на очередное мероприятие по тем же мирным улицам, что и мы… Но одному Богу известно, сколько этот период затишья продлится. Все, как на боевом дежурстве: раздастся звонок, «команда» на выезд – и репортер через несколько часов отправится на свою новую военную тропу.
Ефрем Лукацкий работает в агентстве Associated Press. Он не имеет права рассказывать о том, что касается его профессиональных заданий. Зато имеет право делиться своими впечатлениями, знаниями и своей жизнеутверждающей философией. Фотограф прошел большую часть планеты, где случались вооруженные конфликты… Смерть пролетала мимо него в виде осколков, ракет, пуль, подстерегала в виде растяжек и фугасов. В его корпункте всегда хранятся два «счастливых» бронежилета – полегче и потяжелее. Его самые верные (хотя и увесистые) телохранители.

Повезло...

«Фотожурналистика – это не профессия. Ей не обучат в вузах. Фотожурналистика, кроме всего, – еще и большая удача. Как футбольная игра… Как удача голландского тренера Хиггинса, приведшего сборную России к успеху на чемпионате Европы, плюс ситуация, при которой хорваты обыграли англичан, – вот такая удача должна быть у фотожурналиста. Он может оказаться на событии только потому, что захочет выпить воды и выйдет на остановке из автобуса, а в этот момент где-то рядом произойдет взрыв, который он сможет заснять. Удача – обязательная «фигура» в фотожурналистике. Если простой газетчик потом все напишет со слов очевидцев, то в фотожурналистике этого не бывает – снимок или есть, или его нет. Так что фотожурналист – настоящий «фотограф удачи».
Фотожурналистом, как и вообще хорошим журналистом, может стать лишь человек со значительным жизненным опытом. И за плечами у него должны быть не только радостные моменты, когда о тебе заботятся родители, но и боль утраты, когда хоронишь своих близких. Тогда ты станешь зрелым человеком, тогда ты и состоишься как журналист. До работы репортером я служил в армии, работал в Институте имени Патона в лаборатории подводной сварки, естественно, спускался под воду – имел 1500 часов погружений, как у водолаза второго класса. В армии много прыгал с парашютом, был членом сборной Северокавказского военного округа – то есть, с какими-то экстремальными эмоциями был знаком не понаслышке. Еще в институте объездил весь Советский Союз: мы занимались подъемом кораблей и лодок, а также сваркой – закрытая военная лаборатория. Я уже проработал 11 лет, когда пришел в фотожурналистику. И, нужно сказать, совершенно случайно. Мне

Крик о помощи. В горах Гиндукуша.

просто повезло. Так я обычно говорю, вспоминая одну встречу в Одессе. Тогда я делал материал из хосписа, где умирали больные СПИДом. Он находится на территории лепрозория. Страшные условия – наркоманы, бомжи, у которых ни денег, ни имущества, и они там банально умирают. Отснял материал, вернулся в Одессу в начале первого. Жил я в очень хорошей гостинице «Лондонская». Но перехватить что-то в позднее время можно было только в баре. Там одиноко сидела барышня. Проститутка, такая страшненькая. На улице ее более привлекательные «товарки» ходят, но охрана больше никого не пускает – дорогая гостиница. Слово за слово, я с дамой разговорился, потом, чуть войдя в доверие, все же поинтересовался ценой. Оказалось – триста долларов в час. «Вы с ума сошли! – непроизвольно вырвалось. – Где вы такую таксу нашли?» (Для тех лет эта сумма была просто огромной). Она мне и говорит: «Спорим, меня за полчаса возьмут, именно по такой цене…» Разговариваем дальше. Я: «А как ты прошла в гостиницу?» – она: «Сама не понимаю. Повезло». Не прошло и получаса, как чернокожий моряк взял ее к себе в номер. Покидая с ним бар, она торжествующе мне улыбнулась…
С тех пор на вопрос «Как вы стали репортером?» я отвечаю так, как тогда мне она: «Сам не знаю. Повезло!»

Цепная реакция

А вышло все так. Я получил премию на работе за уникальную подводную сварку на глубине 30 метров прямо в трубопроводе – мне долго пришлось ползти в старинном «болтовом» водолазном костюме в трубе на четвереньках. И за все вознаграждение я купил очень дорогой по тем временам аппарат «Киев-88». Чтобы разобраться в фотографических тонкостях, пошел в фотоклуб. Там стал анализировать, как люди снимают. Мне нравилось запечатлевать документальные уличные сценки.
В Киеве в то время прямо на Майдане экспонировалась фотовыставка, посвященная 19-й партконференции. На одном из стендов – мои две или три фотографии. Незабываемое ощущение: я шел по городу, исполненный гордости. Здесь же, на Крещатике, встретил сотрудника из института с весьма симпатичной девушкой. Она оказалась американкой. Из Гарварда приехала в Советский Союз на стажировку. Я предложил пойти посмотреть фотовыставку. Барышня буквально «разинула рот» и предложила: «Я еду к своему бой-френду в Лондон, хочешь, предложу газетам фотографии с Украины?» Глупо было бы не согласиться!

Ирак. Встреча "представителей двух миров" во время патрулирования улиц Тикрита спецназовцами 4-й американской дивизии.

Девушка отнесла их в газету Independent. Посмотреть на нечто «свеженькое» сбежалась вся редакция. Тогда в газете вышла целая полоса, составленная из фотографий. И внизу – буквально две строчки: Ефрем Лукацкий, Советская Украина, работает в институте и так далее…
Через неделю меня вызывают в Первый отдел вышеназванного института. Его начальник – весь на нервах – судорожно вскакивает и с поднятыми в ужасе руками вылетает за дверь. Остаюсь один на один с человеком в строгом сером костюме и с такими же, в тон ему, серыми глазами. «Расскажите, пожалуйста, как вы дошли до такой жизни? Эта девушка – агент спецслужб, агент влияния! А вы под дудку капитализма плясать стали…» Мне были предложены два варианта: или стать стукачом, или «у меня будут большие проблемы».
У меня, почти как у беременной женщины, мелькнуло в голове: «А вдруг все рассосется?» Я сказал чекисту, что приму решение потом, ведь над столь заманчивым предложением нужно серьезно подумать. Но «не рассосалось».
Выходишь из метро – а тебя уже поджидает человек в сером и спрашивает: «Ну что, ты уже подумал?» Или стоишь на остановке троллейбуса, а «товарищ» возникает, словно из-под земли. Проходит время, вроде бы уже все хорошо, отлегло на душе, но он внезапно снова появляется. И однажды я набрался храбрости и сказал, что принял решение и буду репортером. На что тот ответил: «Будешь тем, кем мы захотим». Как сейчас помню, начал выбрасывать из дома те предметы, придравшись к которым, меня могли посадить, например, нож с длинным лезвием. Меня уволили из института. Так я стал свободным фотографом. Но из московского «Огонька», который при Виталии Коротиче стал рупором перестройки, мне позвонил фоторедактор Геннадий Копосов. Я приехал в Москву, познакомился и уже скоро стал отправлять для журнала свои репортажные снимки. Тогда же отснял «Криминальную историю», для которой мне дали целый разворот.

Эти два снимка были сделаны в секторе Газа, где мирная жизнь продолжает существовать на фоне напряженного противостояния израильтян и палестинцев. На набережной всегда много людей: созерцание моря действует успокаивающе. (фотография была названа "снимком недели" в журнале Time). "Купание коня" (хоть и не красного но в Красном).

И вот однажды выхожу из метро, меня встречает тот же «серый человек». Спрашивает: «Это твои фотографии опубликовал «Огонек»?» – я в ответ: «Да». Чекист молча пожал мне руку. С тех пор я его больше не видел.
«Криминальная история» после «Огонька» какое-то невероятное количество раз публиковалась по всему миру, была отмечена в журналистских кругах. И когда в Киев приехал шеф Associated Press, он предложил мне на них работать. С тех пор я снимаю для этого всемирно известного агентства.



Военные дороги

Первый «мой» вооруженный конфликт – Приднестровье, 92 год. Удивительно, но из Киева на поезде можно было поехать прямо на войну: до Котовска, оттуда 14 километров до границы, а дальше на машине – до Бендер. Там происходило какое-то безумие – по людям просто стреляли, как по мишеням. Но у меня получилось отснять интересный материал. С тех пор я начал работать в горячих точках. Следующим важным для меня этапом стала чеченская кампания.
Когда в декабре 94 года российские войска вошли в Чечню, все газеты трубили, что Грозный окружен, что туда даже кролику не «просочиться». Журналисты говорили, что город действительно в кольце федеральных войск и туда не прорваться. Тогда я получил задание отснять беженцев. Прилетел самолетом из Киева во Владикавказ. Когда пришел в гостиницу, обратил внимание на бородатого мужика, беседовавшего с администратором о ситуации в Грозном. Тот говорил, что приехал купить продуктов… Спрашиваю: «Как же вы приехали!?» – «На машине! Сейчас вот назад поеду». – «А с вами можно?» – «Можно!» И через два с половиной часа я оказался в мятежном городе. Федералы блокировали главные дороги. А небольшие, параллельные им, были совершенно свободны. Остановились мы в центре, у дворца Дудаева. В приемной я представился и сказал, что хочу взять интервью, пофотографировать. Отсюда же звоню в свою «фирму» и гордо так говорю: «Я нахожусь в Грозном». С редактором истерика, он кричит: «Считай, что ты уволен! На тебя даже не оформлена страховка! Ты должен снимать беженцев! Ты не имеешь права быть в Грозном! Тебя убьют! Срочно уезжай!» Но темнело рано, и я остался. Встретил Сашка Билого из Украины, которого буквально недавно фотографировал в Киеве. Это тоже было шоком: тот самый Билый из УНСО бегает с пулеметом по дворцу Дудаева.
На следующий день я отправился на автовокзал Грозного. Гордые чеченские водители. Говорю: «Во Владикавказ!» Мне: «Ты с ума сошел – все перекрыто!» – «Ничего, я дорогу знаю!» Один таксист согласился везти меня за гигантскую по тем временам сумму – 70 долларов. Проехали мы по «партизанским тропам» благополучно. Я передал в центральный офис Associated Press уникальный репортаж из

Задержание преступников в Киеве. 90-е года

дворца Дудаева. Мне сказали: «Приедешь, потом отдельно с тобой разберемся». Кстати, для передачи снимков мы использовали трансмиттеры. Это такой чемодан размером с небольшой стол, оборудованный сканером для пленок и с электронно-лучевой трубкой еще. Дополнительно разворачивалась антенна. Уникальное устройство – в лучших шпионских традициях. Килограммов под 80. Иногда нам для его переноски удавалось найти грузчиков, а иногда – и не удавалось.


Война без правил

Журналисты, которые освещали разворачивающиеся события, размещались в Ингушетии, в станице недалеко от границы с Чечней, в одном большом доме – так их легче и охранять, и контролировать.
Думаю: «Надо же что-то делать. Пойду в больницу. Поснимаю – там раненые должны быть». Уже когда выходил из больницы, подлетают «Жигули», из них вытаскивают простреленного парня – он умирает прямо на наших глазах. Женщина кричит: «Мы – беженцы из Чечни, на нас напала колонна БТР-ов и всех начали расстреливать!» – «Где?» – «8 километров отсюда». Я говорю: «Давайте скорую помощь, милиционера, и туда поедем.
Приезжаем на место происшествия ночью. С нами на другой машине депутат Госдумы Элла Панфилова. Водитель остановился километра за полтора и говорит: «Дальше – хоть стреляйте – не поеду». Пешком добрались до фермы, дальше можно только ползком: ездят российские БТР-ы и стреляют по всему, что движется. Стреляют

7 января 2000. Второй штурм Грозного. До города осталось несколько километров.

После одной из бомбежек в Грозном

беспрерывно, будто бой идет. Долго полз. Потом оказалось, что со мной рядом ползет чеченец с гранатой в руке. И говорит «Я им сейчас покажу. Я им покажу!» БТР-ы начали стрелять в нашу сторону, и я ночь провел в яме. К утру солдаты убрали трупы и уехали. Но я был первым репортером, попавшим на место событий. Представьте, машина «Жигули» сплюснута, как сковородка. Сколько раз по ней нужно было ездить, чтобы она стала такой плоской. Кровь, гильзы. Нашли в одном месте следы изнасилования. Приехал зам министра МЧС России генерал Валерий Востротин. Он все удивлялся и не мог понять, что же произошло. В двух километрах от фермы (а это Ингушетия) местные жители нашли взорванный БТР, а в ста метрах от него – погибшего солдата. У него был открытый перелом руки, и умер он от потери крови. У этого. парня из Уфы в кармане лежала поздравительная телеграмма: «С Днем рождения!». Оказалось, что день его рождения стал днем смерти. Такие бывают горькие совпадения. Солдата же убили «свои», – то есть, его просто бросили в поле умирать, не оказав помощи.


В гости к смерти

Отснятый той ночью материал прошел на первых полосах изданий по всему миру. Коллеги переговаривались: «Ну, тебе повезло!» А на другой день подходит ко мне чеченец и говорит, что хочет поехать в Грозный забрать свои личные вещи, но один боится, а с журналистом будет как-то спокойнее. Я соглашаюсь. Сажусь к нему в машину. И мы снова проехали по той же знакомой мне дороге. Снова я в Грозном. Уже видны следы бомбежки. Там стена упала, там – забор. Иду по центральной площади. Летят самолеты, я успел подумать: «Что-то очень низко!», как началась бомбежка. Гражданские бегут, кого-то разрывает на части прямым попаданием. Я же стою на коленях и снимаю. То было состояние эмоционального шока… Потом понимаю, что мне срочно нужно передать материал,а передатчик у меня – в Ингушетии. Вдруг едет машина, облепленная боевиками, ну просто «Аллах акбар!». Я их останавливаю и объясняю, что я – журналист, снял уникальный материал и мне нужно срочно в Ингушетию, чтобы его передать. Они мне: «Дорога, по которой ты приехал, уже перекрыта». Но решают помочь. И меня, буквально передавая из рук в руки, доставили к моему «спутнику». Отправляю снимки – и снова первые полосы. Так я стал лидером фронтовых репортажей в СМИ. Даже не верится – каждый день, куда ни пойду, – творческая удача. Журналисты начали держаться поближе ко мне, потому что поняли, что я как бы «притягиваю» события. Доходило до абсурда. Местные ингуши приглашают меня на свадьбу. Говорю нашим, что иду отдыхать, водку жрать, снимать красивую жизнь. Начинается свадьба. Тут приезжает машина, груженая трупами. А мусульмане хоронят своих в тот же день. Все отправляются на кладбище, начинают рыть могилы. Появляется боевой вертолет, начинает по нам стрелять, мы прячемся в свежевырытых могилах. Я снова успеваю отснять какой-то

Президент РФ Владимир Путин во время визита в Украину, по отношению к которой он всегда занимал жесткую позицию

Январь 1995 года. Чеченский ополченец на улице Грозного.

материал. И так каждый день… Наконец возвращаюсь в корпункт агентства в Москву. Мой шеф, очень известный пишущий журналист, мировая звезда, послушав мои рассказы, говорит: «Ты все теперь там знаешь, поехали еще раз!» Он – фаталист, какого нужно еще поискать. Это уже январь. Штурм Грозного состоялся в новогоднюю ночь… Мы гуляем по городу. Переступаем через погибших. Снимаем совершенно уникальные вещи. Площадь Минутка, дворец Дудаева. Но попасть туда было невозможно, потому что чеченцы защищали его, как Сталинград. Для них это была святыня. Временное затишье. Вдруг подъезжает «Волга», останавливается возле меня. Выходит аксакал в папахе, спрашивает: «Хотите в дворец Дудаева?». Конечно, хотим... Мотор ревет, машина летит ко дворцу через площадь в воронках. Выходим. Вокруг – какие-то обгоревшие машины. Из-за завала высовывается бородатый чеченец и машет нам рукой: «Сюда, сюда… Сюда, быстрее». За нами начинается обстрел. Машина уже горит, прямо как в голливудских боевиках... Я, естественно, сказал, что я – украинский журналист. Не дай Бог скажешь, что русский, может закончится все и быстро. К украинцам и англичанам чеченцы относились хорошо, к американцам – хуже. Во дворце Дудаева, узнав, что я –украинец, сказали: «О, у нас есть один украинец» и приволокли ко мне какого-то боевика. Я с ним говорю по-украински, а он на меня смотрит, как баран, и ни бельмеса не понимает. Наверное, украинец с Кубани…
Нам пора уже выбираться. И тут ко дворцу подъезжает какая-то непонятная машинка, обшитая стальными листами, – туда складывают трупы погибших в этот день чеченцев, которых надо похоронить. Нам предлагают залезть в машину и садиться просто на эти тела. Высота очень маленькая – забрались с горем пополам. Сел кому-то на ноги, англичанин – на голову. Нас снаружи закрыли на засов. Я понимаю, что если в нас попадут, то это – все. И машина начинает нестись через проспект Ленина. На знаменитой площади Минутка дверь бронированного катафалка открывают. И, к полному удивлению коллег, с фотоаппаратами оттуда вылезаем мы… Вот что такое фарт военного корреспондента.


Первый день на войне

Потом после Чечни у меня были Афганистан, Сектор Газа, Ирак. И всюду – просто совершенно уникальные моменты. Начинаешь о них рассказывать, и даже порой не верится, что я был всему этому свидетелем.
…В Ирак я попал очень просто: покупаю билет из Киева в Стамбул, потом перелетаю в Диар-Бакыр – поближе к границе, устраиваюсь в гостиницу, в четыре часа утра меня уже ждет такси и я еду через турецкий Курдистан к границе Ирака. Чуть позже полудня попадаю на границу. Переезд совершенно свободный – пограничники проверяют только, не везут ли наркотики. С другой стороны, на иракской стороне, тоже машины стоят – ждут пассажиров. Еду в Тикрит. 8 вечера. Проехал уже пол-Ирака. (А вчера еще был в Киеве!) Я должен сменить другого фотожурналиста агентства Associated Press. Меня встречает коллега. Знакомит с офицерами. Живем мы на американской военной базе – это комплекс дворцов Саддама Хусейна. Селят меня в комнате для гостей.

Узбекистан. Беспорядки в Андижане. Типичная сцена на улицах в мае 2005 года.

Джохар Дудаев в секретном штабе.

Кроме меня, здесь живет где-то 15 американских солдат с автоматами… Раскладушечка в углу. Туалет огромный, с мраморной ванной по центру, золотые ручки кранов… Но увы, нет воды в трубах. Но этого я вначале не знал. Даже не успел толком освоиться – вбегает офицер, звучит команда, все вскакивают: операция. Хватают оружие. Кто то читает молитву «Пускай бережет нас Бог», прощаются с товарищами, обнимаются. Я тоже надеваю экипировку, бронежилет, садимся в БМП «Бредли». (Кстати, для фотокоров при ведении боевых действиях существует строжайший запрет на использование вспышки, потому что ты можешь демаскировать все подразделение и даже стать причиной его уничтожения. Поэтому при съемке ловишь или вспышку фонарика, или любой другой источник света…)
Мы куда-то приезжаем, открывается люк – солдаты выскакивают, рассыпаются вдоль забора, залегают. Я прохаживаюсь между ними в полный рост. Как дурак. Но мне никто не делает замечания – профессионал считает, что ты делаешь именно то, что должен делать. Поступает команда. Подразделение начинает штурмовать дом, надевают кому-то мешок на голову, арестовывают. Я все снимаю. Опять в БМП, возвращаемся в дворец (очень красивый, замечаю). На балконе развернут спутниковый передатчик, я отправляю лучшие кадры. Теперь – на койку и спать…
Перед глазами крутятся картинки увиденного…и вдруг чувствую – меня кто то трясет за плечо и что то кричит….Первая моя мысль: «Где камера, бронежилет, заряжен ли аккумулятор?»….И тут доходит, что он кричит: «Ты кидал туалетную бумагу в унитаз?» … Пришлось соврать… Меня осенило: воды в системе нет…
Так прошел первый день на войне.
Потом мы сдружились с солдатами, с офицерами, они все – хорошие, толковые ребята. И что мне еще очень понравилось – это не новобранцы по 18 лет, которых так много было в Чечне. Бойцы, с которыми я виделся, – профессионалы экстра-класса, прекрасно осведомленные в военной сфере. Но они также – интересные собеседники, имеют систему моральных ценностей. Так что на сегодня – это лучшая армия мира. В этом я убедился лично. Мы ходили на патрулирование, аресты, очень сдружились. Конечно, солдаты несли потери. Они гибли от управляемых фугасов, бомб, заложенных террористами…


Анналы истории

Операции по поиску и обезвреживанию соратников Саддама Хусейна проводились в Ираке комплексно. Когда разведка получала сигнал, что найден какой-то «объект», проводилась серьезная армейская операция по его

Американские танки в Ираке.

"Круг сужается". Арестован еще один из сподвижников Саддама Хусейна.

блокированию и захвату. Задействовались танки, вертолеты. Главное – не допустить потерь. Очень радовало меня и отношение военных к журналисту. Царило полное понимание свободы воли: если тебе для твоих профессиональных целей нужно войти в дом перед солдатом, то никто тебя не будет одергивать. То есть, ты сам распоряжаешься своей жизнью и осознаешь меру риска, с которым ты сталкиваешься. Я старался по возможности идти параллельно с первым солдатом.
Бывали и казусы. Например, мы окружаем дом и влетаем в него. Всех жителей в пластиковых наручниках рассаживают под навесом. Семья большая. Командир начинает разбираться с пленниками. И тут я понимаю: что-то не так. Офицер тоже чем-то взволнован. Он подходит к иракцам и говорит: «Извините, мы ошиблись». Вынимает пачку иракских денег и дает главе семьи. Война – это не только смерть, но и голод, страх повсеместно. Мужчина, понимая, что все действительно позади, начинает плакать и через переводчика говорит: «Если вам нужен такой-то, его дом там-то». Все подразделение разворачивается и в другом доме берет еще одного человека, который от страха тут же рассказывает, где живет хусейновский генерал. Его берут в плен на другом конце города, находят у него дома взрывчатку, которая использовалась для терактов. И после допроса становится известно, что сам Саддам Хусейн находится на ферме в 15 км от Тикрита. Но ферма – это несколько гектаров, а никакой конкретной информации больше нет. Идет прочесывание. Нищая ферма, одна комната и кухня на улице – у меня есть снимки. И вот один боец зацепился за торчащую из земли арматуру, он понимает, что за нее поднимали крышку «схрона». Вытягивается замаскированная крышка – и перед нами отверстие в земле, ведущее неизвестно куда. Все залегли… «Давай кинем гранату», – предложил солдат… Вдруг из люка доносится голос: «Не бросайте гранату, я – Саддам Хусейн». И оттуда выбирается бомжеватого вида грязный, запущенный человек, совсем не похожий на знакомого по телеэкранам грозного Саддама.
Его схрон по размеру и виду напоминал могилу, накрытую бетонной плитой и землей…Единственное, что было там от прошлой жизни, так это ящик с 750 тысячами долларов США.
В эфир понеслось сообщение…Мы взяли крысу….


Афганский репортаж

Много интересных историй связано у меня и с Афганистаном.
Люди в этой стране замечательные…Самое дешевое здесь – жизнь, но улыбка и оптимизм не покидают их. Наши водители – особые люди. Они нас перевозили и обеспечивали нашу безопасность. Мы очень интересовали талибов как возможные заложники – предмет для выкупа. Водители бережно передавали нас друг другу, потому что зарабатывали просто огромные, по афганским понятиям, деньги. Нюх у них развит великолепно – они интуитивно объезжали стороной все опасные участки. Конечно, чаще всего нас прятали в кузове, потому что любой встречный поймет, что ты – корреспондент и передаст по беспроволочному телеграфу, что «едет миллион».

Наджибулла восстанавливает автомат в оружейной мастерской.

И вновь сектор Газа. Пятничная молитва палестинцев, обитающих в лагере беженцев.

В Афганистане люди живут, как и тысячу лет назад, правда, имеют теперь стрелковое оружие. Когда идешь по улице, тебя тут же окружает толпа. Чувствуешь себя инопланетянином. Сначала взрослые тебя рассматривают, за ними дети. Сразу же обсуждают одежду, экипировку, фотокамеру. Чтобы свободно работать, приходилось «крутиться».
Однажды к журналистам пришел племенной вождь и мулла племени хазарейцев и попросил о помощи. Они живут высоко в горах Гиндукуша, куда мы долго добирались на лошадях. Они нас охраняли. Хазарейцы – это не совсем афганцы. Их боятся, так как у них репутация – умелых, ловких и беспощадных воинов. Но племя оказалось отрезанным войной от поступления продовольствия. Гуманитарная помощь сюда никогда не доходила, и хазарейцам пришлось есть хлеб из травы, смешанной с глиной. Мать приносит мне умирающего ребенка, а у него в волосах кишат вши… Что мы испытывали? Только глубочайшее отчаяние, всю меру которого невозможно было передать. А что я могу сделать? Фотографировать – не более того. Мы отдали им свои аптечки, но это – такая малость. Отсняли много материала и передали через спутник в наш офис. Фоторепортаж вышел и стал даже причиной обсуждения с Британским Премьером Тони Блером. Чиновникам пришлось оправдываться по поводу того, что они забыли отправить гуманитарку этому племени. И я своим репортажем о хазарейцах очень горжусь, так как после выхода материала им наконец стали завозить продукты. Кстати, там, в Афганистане, я обнаружил, что родители, даже умирая сами, отдают последнюю пищу детям. Как это контрастирует с психологией украинцев – ведь во время Голодомора наши дети умирали первыми, а некоторые родители ими еще и питались: «Ще народимо!» – говорили. Я специально исследовал эту тему и был просто сражен наповал своими достаточно неприятными открытиями.


Практический сталкинг

Мой коллега, шеф агентства Reuters Григорий Дукор проживал во время олимпиады в Атланте в одной из гостиниц. И неподалеку в парке произошел теракт. Американцы трубили, что с их системой безопасности такого просто не может быть, но, тем не менее, произошло.
Григорий услышал хлопок, находясь в номере. Решил, что это фейерверк. Инстинктивно схватил фотоаппарат и сел в лифт. В нем ехал с гражданами Израиля. Опытный израильтянин сказал: «Теракт. Это взрыв бомбы. Я такие не раз у нас дома слышал. Это не фейерверк!»
Так что Григорий появился на месте происшествия первым. Полицейские еще только натягивали оградительные ленточки. Кого-то несут, кому-то оказывают помощь. Фотограф сделал кадр, готовился снять второй. Подходит полицейский, хватает корреспондента: «Вы кто?» И тут Дукор совершил ошибку. Он ответил (неправильно!): «Журналист». Полицейский приказал ему срочно покинуть место происшествия. Григорий пытался его разговорить: «Ты – профи, и я профи. Можно я дальше буду свою работу делать, а ты свою?» Но полицейский силой вытолкнул фотографа. Уникальная ситуация. Очень тонкий момент! Нужно было сказать: «Я – турист!», изобразив очень испуганного человечка, который буквально обделался от страха. Затем паническим голосом: «Ой, что мне делать? Что мне делать?» Полицейский тогда будет обязан указать, куда незадачливому туристу удалиться, – и пойдет заниматься своими привычными делами. Именно в этот момент можно будет успеть сделать еще несколько снимков. То есть, свое перевоплощение в каждый конкретный момент времени нужно четко отслеживать.

Приднестровье, 1992 год.

Американские солдаты наблюдают за уничтожением склада иракских боеприпасов

Точно так же в аэропорту. В нашем, украинском, ни в коем случае нельзя говорить, что везешь служебную фотоаппаратуру. Потребуют справки, разрешения и, в конечном итоге, могут не пропустить или сдерут взятку. Так что на вопрос «Аппаратура чья?» нужно отвечать «Моя личная!». И в ответ услышите: «Свободен!».
Настолько все тонко, во всем нужно ориентироваться. Такой вот «сталкинг».


Война за достоверность

Все фотографии, которые используются в ведущих мировых агентствах Associated Press, Reuters, France-Presse и других, должны быть документальными. Главное – никакого вмешательства в изображение, Photoshop минимален. Разрешено кадрирование и небольшая коррекция цвета. И это все. Очень негативно повлиял на общественное мнение по поводу правдивости и достоверности снимков тот факт, что внештатный корреспондент агентства Reuters Аднан Хадж во время израильско-ливанской войны «добавил снимкам драматизма» по своему усмотрению. Кстати, похожая ситуация была и в Украине, когда один фотограф вытер со своего снимка очень мешавший один палец. Он был уличен и уволен.


Спасительная интуиция

В процессе работы у военного репортера вырабатываются совершенно особые качества. Все – на уровне интуиции. Например, в Чечне очень важными опорными пунктами были подвалы. Оттуда стреляли по пехоте и жгли танки. Идешь мимо дома – обычная девятиэтажка, людей нет, снимать нечего. Тогда тебе обязательно нужно попасть в подвал. А там – вооруженные люди, которые воюют против русских. Они могли там незамеченными и неделю сидеть. Что нужно сказать, чтобы тебя не убили сразу? Если первая фраза «Здравствуйте!» – тебя убьют. Конечно же, «Салам алейкум». Чеченцы лежат на кроватях, но, услышав знакомое приветствие, встают и говорят: «Алейкум ас салам». И вторая моя фраза: «Я из Украины, журналист. Приехал сделать о вас репортаж». И меня уже приняли за «своего». А некоторых коллег-журналистов мы, бывало, чудом спасали от расстрела.
Первый контакт очень важен – от него зависит все. Едем мы как-то в Чечне с англичанином. Он предлагает остановиться и передать репортаж. У нас спутниковый передатчик, размером с лэптоп. Устанавливаем его на багажнике, разворачиваем антенну. Вдруг появляются вооруженные пулеметами люди и не с самыми

Так выглядят деревенские ополченцы. (Афганская провинция Бахчлан)

Хазарейские дети делятся куском хлеба, испеченным из травы и глины

приветливыми лицами начинают интересоваться, что мы собираемся делать – все боятся, что мы станем передавать федералам какие-то разведданные. Очень важно в такой экстремальной ситуации быстро наладить контакт. Буквально с первого слова.
Другая ситуация. Я попал к Дудаеву. Выходит его охранник: «Кто такой?» А как сразу сказать, кто ты такой? Отвечаю: «Журналист из Украины, из Киева». Тот что-то вспоминает: «Киев, знаю, Дарница!» Я говорю: «Да, есть у нас такой район – Дарница!» Суровый воин сразу начинает вспоминать, как в мирное время посещал Киев, где у него была украинская женщина. И он мне, уже как другу, говорит: «Сейчас организуем съемку». Именно таким вот образом, быстро найдя точки соприкосновения с совершенно незнакомыми людьми, попадаешь к самым крутым полевым командирам.
Конечно, прежде чем ехать в чужую страну и что-то снимать, обязательно нужно изучить все доступные материалы. Надо сразу знать традиции, привычки, выучить несколько фраз на местном языке. Это очень помогает.
Но, увы, мой жизненный опыт показывает, что на войне первыми погибают романтики, хорошие люди, имеющие принципы и верящие, что как-то можно изменить жизнь, изменить мир. Например, во время первой чеченской войны мне легко удавалось устанавливать хорошие человеческие контакты. К началу же второй, видимо, борцы за независимость уже погибли, выжили люди другого уровня, для которых война – деньги, а журналисты – лишь источник возможного обогащения, товар, который можно при случае удачно продать.



Журналисты как товар

Во время второй войны идешь по рынку, а перед тобой уже бегут разговоры, сколько ты стоишь, можно ли за тебя будет получить миллион. Приходилось брать с собой охрану – местный ОМОН с автоматами. Одного нашего коллегу из ТАСС взяли в плен и требовали за него выкуп. А журналист просто решил подработать на немецкое издание. Поэтому «родное» агентство от него открестилось. Никто за него денег так и не дал. Журналист был уже человеком немолодым. Боевики долго таскали его за собой, пока не пристрелили: у него отнялись ноги.
А сколько случаев гибели журналистов на войне! Как не вспомнить тут Тараса Процюка – оператора агентства Reuters. Он погиб, трудно себе представить, в самом безопасном месте, которое только может быть, – вышел с камерой на балкон номера, в котором размещался корпункт агентства, и начал снимать танк. На очень большом расстоянии – как от Лавры до моста Патона. Кроме него, на крыше на несколько этажей выше находилась толпа операторов, которая снимала тот же сюжет. Танк выстрелил… И попал… Я не верю, что вроде есть записи, в которых кто-то из экипажа произносит фразу: «Давай накажем этих журналистов». Скорее всего, здесь опять вмешался случай. Экипаж, очевидно, из-за обыкновенного страха быть подбитым принял камеру на плече оператора за противотанковый гранатомет. Реакция военных опередила анализ.
А танки в городе – это просто страшно. Я в Грозном видел сожженную танковую колонну. Когда войска федералов вошли в новогоднюю ночь в

Сколько будущих смертей таит в себе этот пояс шахида?

Афганистан. Лагерь беженцев Поли Хумри

город, была подбита первая и последняя машины, а потом началась настоящая бойня, когда из подвалов домов были уничтожены все танки и бронемашины, а остатки экипажей расстреляны в упор перекрестным огнем пулеметов. Собаки потом обгладывали трупы российских солдат. Ведь чеченцы врагов не хоронят. Вначале меня удивляло, что трупы лежат со спущенными штанами. Оказывается, так повстанцы проверяли принадлежность погибших к своей вере…
Коллега по Чечне Адлан – оператор, замечательный парень, который также фотографировал для агентства Reuters, был взорван вместе с Рамзаном Кадыровым во время теракта в Грозном.
Так что самые лучшие журналисты, как и солдаты, гибнут первыми. Что это –вмешательство судьбы или мистика?…


Причинно-следственная модель

Интуитивно понимаю, что глубинные причинно-следственные связи между людьми и событиями очень глубоки. Раньше я думал, что в жизни все кармически взаимосвязано, – следствие порождается причиной. Всегда ли? 95 год, Чечня. Деревушка, где, кстати, много русских жило. Одинокая женщина с ребенком семи лет. Вася отправился на реку за водой. Подлетает самолет, бросает бомбу, мальчику отрывает обе ноги. Нищая семья, отца нет. Ребенок не был никогда в школе, ничего в своей жизни не видел. В чем карма этого ребенка? В чем карма летчика, которого, возможно, тоже зовут Вася и который в прицел не мог разглядеть, по кому он произвел бомбометание. Для него это просто была цель… А в чем повинны дети, умирающие с голоду в том же Афганистане? То есть, понятие карма, скорее всего, не ограничивается одной жизнью человека.
И разобраться в этом очень сложно.
Но, по крайней мере, карму Дудаева я для себя четко выяснил. Классический пример: до того как стать Президентом Чечни, Джохар Дудаев получил звание Героя Советского Союза за то, что в Афгане бомбил с большой высоты, вне зоны досягаемости ПВО «площади», где находились как душманы, так и мирные жители. Бомбил ковровым способом, тяжелыми вакуумными бомбами своих же братьев-мусульман. И нашел смерть от авиационной самонаводящейся ракеты, которая захватила излучение его спутникового телефона во время разговора. Кстати, в какой-то мере Дудаев перенес свою карму на карму своего народа.
Военным журналистом ты не рождаешься. Ты им становишься. На войне ты взрослеешь гораздо быстрее, чем в мирной жизни. В Ираке погиб, подорвавшись на фугасе, 29-летний фотокорреспондент журнала "Русский Newsweek" Дмитрий Чеботарев. А Юра Козырев (The Time, прим. ред) живет в Багдаде в красной зоне уже пять лет. Обитает в частном доме. У него своя охрана ,и впервые в ее бюджете прописана позиция «Затраты на патроны», которые покупаются здесь же, в Ираке. Его охраняют несколько семей иракцев – платят каким-то бандитам, которые их крышуют, те платят еще выше. Никто фотокора не трогает: он – курица, несущая золотые яйца. Но он не может находиться больше двадцати минут нигде вне этой зоны, например, в гражданском госпитале

Шейх Ахмед Ясин - духовный лидер Хамаса

Ирак. Когда война приближается к порогу твоего дома...

или, тем более, на базаре. Потому что пройдет совсем немного времени – и тебя со стопроцентной уверенностью похитят. Тогда дальнейшая судьба будет принадлежать уже не тебе.


Репортер или паталогоанатом?

У меня в архиве достаточно много кровавых, страшных снимков, как и у каждого военного журналиста. Привозишь такие снимки вместе с остальными, но никто не хочет на них смотреть. Мы работаем не для паталогоанатомов, а для живых и эмоционально мыслящих людей и должны убеждать в чем-то при помощи совершенно других приемов. Иногда, просматривая страницы отдельных СМИ, я недоумеваю: зачем такие съемки нужно публиковать и показывать широкой публике.
Вот один пример. После взрыва террориста-смертника, пояс которого обвешан взрывчаткой, остается целой его голова. Именно по ней потом и устанавливают его личность. Как не взрывай, а голова остается. И вот мы однажды решили выложить на сайте фотографии такой оторванной головы смертника. Редакция дала задание отследить, сколько было публикаций. Оказалось – ни одной. И я понимаю бильд-редакторов лучших мировых изданий: они ищут иные способы воздействия на читателей, взывая к гуманизму, сочувствию. А это все намного сильнее, чем ужас и страх. Другими словами, в СМИ должна быть какая-то внутренняя цензура.
В этом плане меня очень расстраивают вседозволенность, которая характерна для нашей журналистики. Например, для той же «Магнолии ТВ». Мне доводилось с ними работать, потому что они очень хорошо осведомлены о происшествиях и появляются на месте событий быстрее милиции. Как-то я «упал на хвост» ребятам из «Магнолии». В тот день в мусорном баке был найден выброшенный кем-то новорожденный ребенок. Оператор крупно это все снимает и не может оторваться. В бак пытается заглянуть группка местных ребятишек, которых он отгоняет – мол, не мешайте работать, и продолжает крупно снимать мертвое тело. Ему даже в голову не приходит, что кадр детей, заглядывающих в бак, горазде сильнее, чем крупный план трупа.
Очевидно, здесь стоит говорить уже не только о непрофессионализме оператора. Это нечто по части паталогоанатома…


Та самая журналистская этика

Журналистская этика – это культура. Если у репортера нет моральных ценностей, он сообразно и будет поступать. А кто такой современный журналист? Стать журналистом, окончив специализированный институт или факультет, невозможно. Поэтому в разных странах мира журналистские школы открыты лишь для тех, кто имеет высшее образование в какой-то отрасли. Везде считается, что хороший журналист должен быть специалистом хотя бы в одной из областей знаний. С медицинским образованием он имеет моральное право писать о медицине, с техническим – о машинах, с юридическим – о судебных процессах. А у нас сегодня пишут и снимают какие-то подростки, подчас «стерильные» в любой области знаний. Кстати, такая

На развалинах уничтоженного израильтянами дома террориста смертника...

В секторе Газа юные палестинцы учаться владеть оружием чуть-ли не с пеленок.

система очень выгодна для медиамагнатов. «Одноразовые» журналисты поработали немного – выгнал, взял других. Им можно платить маленькую зарплату. А как подогревается, например, естественное желание молодой девушки быть ведущей на телевидении! Берут ее в штат и отправляют взять интервью у Президента. В состоянии радостной эйфории от такой удачи, она способна только кивать головой в ответ на то, что говорит Президент. Но это – не журналистика, а полный нонсенс. Барышня даже не может понять, о чем идет речь, потому что она по жизни – полный ноль. Но как пресс-служба допускает к «шефу» таких вот желторотиков? Почему там даже не задумываются над тем, что авторитет первых лиц после подобных интервью только падает.
Можно констатировать, что должного обучения журналистике в Украине нет. Зато в СМИ есть люди, которые прорываются сами, не имея журналистского образования.


Нестандарт и рамки

Мне очень импонирует журнал «Корреспондент», в том числе и по уровню фотожурналистики. А вот к «Коммерсанту» у меня есть определенные претензии. Конечно, всем хочется отснять что-то оригинальное. Я хорошо знаю главу фотослужбы московского офиса этого издания Эдди Оппа. Однажды Киевское издание Коммерсанта брало интервью у нашего тогдашнего премьер-министра Юрия Еханурова, а я заходил в кабинет вслед за ними. Чувствую, Ехануров как-то странно на меня смотрит. Спрашиваю: «Что-то случилось?» А он: «Надеюсь, вы не будете под стол ко мне залезать с камерой, как предыдущий журналист?» – «Неужели я похож на такого?» Чуть позднее Ехануров объяснил свои сомнения: «Фотокор Коммерсанта залез ко мне под стол и пытался что-то фотографировать буквально у меня между ногами».
С одной стороны, за вопиющее неуважение к первым особам государства таких журналистов нужно увольнять, с другой стороны, здесь также наблюдается низкая компетентность пресс-службы премьер-министра, которая просто обязана была объяснить журналисту рамки его поведения на интервью. У нас почему-то журналистскую этику повсеместно путают с цензурой. И, наконец, если говорить о профессионализме, то интересный снимок с какой-то нестандартной точки надо делать так, чтобы никто ничего не заметил. Конечно, можно снять дырявые носки миллиардера, но нужно это сделать так, чтобы он этого не знал.
Как-то приезжал к нам итальянский министр. А все журналисты знают, что у него есть одна не очень хорошая привычка – ковырять в носу. Несколько раз рука министра рефлекторно дергалась к носу, но немного не доходила – он чутко отслеживал «целящихся» в него фотографов. А я ждал и, когда наступил нужный момент, тихонько с пояса снял министра во всей красе. Поэтому очень важно научиться снимать, не поднимая камеры, чувствовать, что в кадре. Или, заметив что-то интересное, быстро вскинуть камеру, быстро сфотографировать, опустить ее и тут же быстро уйти.
Еще в перестроечные времена Киев посетил родной брат Буша-старшего. Они похожи, как две капли воды. Я пошел на встречу. Американец долго читал доклад, и я заметил, что он, листая страницы, слюнит палец – причем, очень специфично, даже не в районе губ, а в районе… гланд. И я крупно телевиком снял портрет брата президента в пикантной ситуации. Снимок

Один из эпизодов массовых беспорядков в Азербайджане во время выборов президента в октябре 2003 года.

Беззащитность на фоне милицейских щитов.

обошел ряд европейских изданий. Мне потом звонили отовсюду. Журналисты просто рыдали.
А в момент съемки брат Буша, естественно, ничего и не почувствовал.


Кризис необъективного судейства

Несколько раз друзья советовали мне обязательно отправить те или иные удачные снимки на самый престижный репортерский фотоконкурс World Press Photo. Помню, нужно было печатать фотографии формата 50х60 см, что тогда было весьма трудно. Но когда я узнал всю кухню WPPh , да и фотоконкурсов вообще, мое мнение об участии резко изменилось. Я поработал членом жюри «Интерпрессфото» в Москве и многое для себя понял. И среди членов жюри WPPh у меня много знакомых и друзей. Тот же Юрий Козырев (фотограф журнала Time), Александр Земляченко. Этим коллегам я могу «правду-матку» и в глаза высказать. Моя точка зрения: работа жюри репортерских конкурсов уже давно неэффективна. Тем более, если оно составлено из фотографов. Побеждает что угодно, только не пресс-фотография.
Пример – Скниловская трагедия. Местный фотограф, Алексей Шинкоренко молодой парень, снял падение самолета, на заднем плане летчик катапультируется и спускается на парашюте, люди в панике, раненые, убитые, кровь, и так далее! Жуткие фотографии, уникальные исторические документы. Работы были распечатаны и отосланы на World Press Photo. И… – ничего не получили. А победила на конкурсе фотография «левая», как по мне. Я спрашиваю у членов жюри, почему, и они мне начинают рассказывать, что фоторепортаж со Скниловского аэродрома был неправильно скадрирован (!).
Когда я был в жюри конкурсов, то не раз видел торговлю по поводу того, кто победит. Например, в сумме каждый член жюри может отдать 12 баллов. Идет обсуждение, за одну фотографию отдается балл, за другую. И вдруг за следующую один из членов жюри отдает сразу 12 баллов. Высшая оценка – и совсем невыразительный снимок сразу выходит на первое место. Еще бывает так, что члены жюри договариваются: ты продвинешь «мою» фотографию, а я – «твою». Не собственную имеется в виду, а коллеги из агентства, в котором ты р